На улице сурово.
Гляжу в окно на девиц, что словно замороженные эльфы порхают над сугробами.
Ах молодость... Что ты делаешь с мозгами!
Помню, однако, самый сильный приступ климатического гендерного кретинизма у себя любимой.
Лет мне было восемнадцать. Стояли крепкие самарские морозы. Минус тридцать, а то и все тридцать три.
А я была влюблена.
И мчала на встречу с предметом.
Мчала на такси.
От такси до предмета, поджидавшего меня на ступенях драмтеатра, следовало пройти некоторое расстояние пешком.
Не знаю сколько это было в метрах, но семь минут показались мне вечностью.
Потому что я - влюбленная восемнадцатилетняя кретинка была одета так, как одеваются только влюбленные восемнадцатилетние кретинки, которые, к тому же, думают, что они красотки и что все вокруг на них смотрят. Угу. В семь вечера зимой при температурах минус тридцать. Прям в рядок выстраиваются и пялятся. Восхищенно етить.
Так вот было на мне надето: трусы нейлоновые черные - раз, пояс для чулков нейлоновый черный - два, чулки на поясе (а там между прочим металлические прищепки уууу) ажурные производства ГДР страшный дефицит и красота неземная - три, сапожки лаковые черные из кожзама на тонкой подошве с дыркой посередке на левом сапоге (единственные подходящие под нейлоновые трусы) - четыре... Это снизу. Сверху крепсатеновое перешитое из бабулиного черное в оранжевый листик платье с рукавами (толку от рукавов?), черный в тон платью шарфик (Грета Гарбо пиляд), шупка рыжая кроличья нараспашку (потому что если не нараспашку, то никто же не увидит как шарфик подходит к платью, платье к чулкам, чулки к сапогам.
И вот я с голой абсолютно жопой, в которую безжалостно впивается тридцатиградусный мороз, с ногами, облепленными гдровским застывшим намертво ажуром, с нейлоновыми, превратившимися отчего то в жесткую конструкцию, труселями, с металлическими клипсами на поясе... Вся воздушная и в парфюмах... Вся в шарфике и в длинных серебряных серьгах, которые отчего-то обжигали щеки и шею... стремлюсь к предмету.
И все на меня оборачиваются.
Ну, тогда я думала что от восторга и преклонения перед божественной моей красотой.
Дошла я, разумеется. Но так... На автомате. Как мертвая царевна. Думаю, что если бы молчел ткнул в меня какой-нибудь палочкой, я бы вся хрустнула и раскололось. Но он скромничал (кста про палочку какой пошлый каламбур вышел, а). И скромность его не позволила ему меня сразу затащить в фойе. Он еще минуты три со мной беседовал о погодах. А потом мы пошли. Ну он как бы пошел, а я как бы уже просто передвигалась.
И там в теплом фойе я начала таять. Болезненно, я вам скажу, таять.
Оттаивала мужественно и без стонов весь первый акт. Жопа правда потеряла чувствительность дня на два, а также отчего-то разыгрался мочевой пузырь.
Но ведь красота требует жертв! По крайней мере, так нас учили наши мамы.